Не мужик

Я вырос в небольшом подмосковном посёлке Лесном в Пушкинском районе. В школе учиться было тяжело главным образом из-за хулиганов. Мне просто не давали прохода. Может быть дело в моём несчастном росте. Я пошёл в отца - он чуть выше двух метров ростом. Но только он ещё и здоровенный, как бык, я же был просто длинным и худым, за что заслужил прозвище "Глиста" и славу первой жертвы всех школьных задир. В отличие от отца, который помимо внушительных габаритов, обладал ещё и спортивным характером, участвовал в различных состязаниях, был даже чемпионом Московской области по вольной борьбе среди юниоров, я рос ребёнком очень спокойным. Если и совершал где-то подвиги, то исключительно в собственном воображении. Уже годам к десяти я прочитал несколько романов Жюля Верна, кое-что у Дюма, и представлял себя то каким-нибудь моряком, то отважным мушкетёром или гардемарином. Однако, в реальности у меня не было особых вариантов, кроме как постоянно получать по шее самому. Так как ростом в свои десять лет я был с ребёнка лет тринадцати или четырнадцати, то драться со мной было вроде как и не совсем западло, но в то же время сдачи я ввиду собственной хилости дать не мог. Не сказать, что получал каждый день, однако, жизнь у меня была всё-таки довольно беспросветная. В общем-то, главных хулиганов было двое - одного звали Кудрявик - это был восьмикласник с бараньей причёской, и его вечный приятель со странной кличкой Окаянный - роста он был небольшого, но вертлявый, чернявый, с гнилыми зубами и вечно немытой физиономией. Осложнялось всё тем, что Кудрявик жил совсем рядом со мной - в следующем подъезде. Я когда шёл домой, даже зайти старался таким образом, чтобы по возможности заметить его с приятелями раньше, чем они увидят меня. Они вечно ошивались у подъезда - лузгали семечки, курили, даже пили пиво. Чаще всего всё обходилось благополучно, и мне удавалось проскочить домой незамеченным. Но однажды я задержался в школе на продлёнке, и прямо у подъезда лицом к лицу столкнулся с Кудрявиком. Тот был явно в настроении побуянить, и тут же отвесил мне смачного пинка. Непонятно как так вышло, но, убегая от него, я оказался в подъезде его же собственного дома. Он загнал меня в один из углов, и я уже проклинал горькую свою судьбу, предвидя расправу, когда дверь на лестничной площадке открылась, и с мусорным ведром в руке и в домашних тапках на пороге показался отец Кудрявика - мужичонка лет сорока пяти, плюгавенький, но с такой же бараньей причёской, как у сына. Я было обрадовался нежданному спасению, но не тут-то было - папаша не только не остановил сына, но даже остановился понаблюдать за дракой. Кудрявик усердно отпинал меня, а в конечном итоге вообще загнал в свою собственную квартиру, и продолжил экзекуцию уже там, посреди гостиной. Отец же сходил выбросить мусор, вернулся, и, взяв камеру, принялся наблюдать за дракой, давая милому сынуле различные полезные указания. Я уже находился на грани какого-то нервного срыва - и физического, и морального. Естественно, четырнадцатилетнему подростку легко справиться с ребёнком десяти лет, и я буквально летал по комнате. У меня, наконец, закончились буквально все силы - лицо у меня было разбито, я еле дышал (мне ногой прилетело в солнечное сплетение), потом жгло глаза. Я ничего не видел и, вставая на ноги, даже не мог разобрать происходящего в метре у меня. Лет до двадцати те события мне снились в кошмарах. Когда я падал на пол и уже не мог подняться, папаша Кудрявика начинал стыдить меня с гопническим прихихикиванием: Дескать, ты чо, не мужик? Чего разлёгся? Вставай давай!
В какой-то момент я не знаю что сделал - то ли подставил Кудрявику подножку, то ли случайно как-то толкнул его. Я помню только страшный треск и некий сиплый звук, похожий на рёв раненого животного. Открыв глаза, я увидел своего врага с потерянным видом бродящим по комнате и держащимся за лицо. Не знаю, может быть, у страха глаза велики и с годами я преувеличиваю, но мне показалось, что он буквально весь был залит кровью, по щеке шла огромная то ли царапина, то ли рана, и на плечо обильно лилось откуда-то из-за уха. Мало того, комната была перевёрнута вверх дном - на полу лежал телевизор с разбитым экраном, рядом валялся видик, какие-то книги, посуда. Потом оказалось, что Кудрявик споткнулся и, пролетев с полметра, влетел в мебельную стенку. При этом на него упал огромный аквариум, разбившись при этом и сильно его порезав, а с полок как домино посыпались книги, сервизы, видеотехника.
Следующим криком был уже крик хозяина дома, который тут же кинулся ко мне - ничего не понимающему, и принялся осыпать укоризнами, надавал мне затрещин, и т.д. Я всё терпел, надеясь, что меня вот-вот выгонят на улицу, но не тут-то было. Папаша Кудрявика стал звонить в милицию. Буквально через минут пять в дверях стояли два милиционера. Кудрявик-старший кинулся к ним, вопя благим матом, что вот пришёл я, дескать, только что с работы, а весь дом перевёрнут. Друг сына (это я, то есть) мальчика моего покалечил, всё мне тут побил, и т.д. Пишите, дескать, протокол. Не знаю, что он хотел делать с этим протоколом - может, в суд подать на моих родителей, требуя возмещения ущерба, или что-то в этом роде мелькнуло в скудном его умишке, но настаивал на этом прочно.
Милиционеры принялись расспрашивать нас о том, как было дело. Я, честно говоря, находился в таком шоке и в такой прострации, что ничего не понимал и просто кивал на всё, что мне говорили.
- Ты устроил разгром?
- Да, - обречённо соглашался я.
- Ты мальчишку избил?
- Я...
В то же время запомнил я и то, что к словам старшего Кудрявика они отнеслись как-то без особого доверия. Видимо, особенно насторожило их то, что он не делал никаких попыток помочь сыну. Его даже несколько раз переспросили: вызвал ли он скорую, и очень удивлялись, когда он промямлил нечто в том духе, что, мол, не было времени. Милиционеры сами вызвали медиков, причём один из них даже как-то помог перевязать мальчишку и чем-то ему обработать рану. А потом им на глаза попалась камера... Не знаю, почему запись решили посмотреть, кажется, камера оставалась включённой, экран светился, и это посреди всего бардака показалось странным. Но тут же всё выяснилось.
Кажется, на мужика даже завели дело, которое, впрочем, неизвестно чем окончилось. Но ему предстояла ещё и встреча с моим отцом. Папаша у меня вообще не из драчливых, как и все действительно сильные люди, но в этот раз взбесился он серьёзно. Буквально на следующий день он отправился на работу к мужику, и, встретив его у проходной, сильно тому навалял. Даже не бил его, а просто давал что-то вроде пощёчин, от которых тот тут же валился на пол. При этом приговаривал: вставай, ну что ты, не мужик? После десяти минут экзекуции герой наш реально не держался на ногах, и, наконец, на очередной вопрос плаксиво проблеял: "Не мужик я!"
Собственно, сказал правду. Кстати, всё это происходило на виду у нескольких человек, и никто не пришёл на помощь к нему. Может быть, все уже знали, за что он получает, а может и просто боялись сунуться к разъярённому двухметровому мужику.
К этому случаю я часто возвращаюсь как к одному из ярких моментов детства, и всё не могу понять - что, собственно, двигало сыном старшего Кудрявика, зачем он заставлял сына бить меня? Был ли он каким-то маньяком-садистом, который просто наслаждался видом детских страданий, или действительно считал, что чему-то учит сына? Однажды, много лет спустя, я задал самому Кудрявику этот вопрос. Как-то приехал в Лесной, где уже давно не живу, по вопросу продажи нашего огорода, который у нас там ещё оставался после переезда, и встретил его возле "Стекляшки" - так называется универмаг на самом въезде в посёлок со стороны Ярославки (рядом с ним ещё маленькую церквушку сейчас сделали). Кудрявик работает там грузчиком. Я узнал его и, немного поколебавшись, решил заговорить. Представился, рассказал, откуда его помню. Встречу он воспринял совершенно равнодушно и без энтузиазма, как все давно пьющие и забившие на свою жизнь люди. Какая разница, что там было когда-то в прошлом, если ты сто лет как во всём разочарован и не веришь в будущее? Тем не менее, мы поговорили. Кудрявик о том случае помнит (у него и шрам от пореза на всю жизнь остался, как тут забудешь), но, видимо, анализу прошлое подвергать не привык. "Отец человека из меня сделать хотел", - только и сказал он с неким вызовом. Я посмотрел на этого "человека" - с испитой физиономией, сухого и худого, как жердь, с пустым тупым взглядом, и подумал, что что-то не то у его папаши вылепилось...

История рассказанная Евгением Ройзманом - мэром Екатеринбурга.
Приехал немец в Екатеринбург, взял такси и дальше состоялась беседа между таксистом и немцем:
Таксист по дороге спрашивает:
- Почему так вот: вы, немцы, проиграли войну, мы вас разгромили! Почему вы живете лучше чем мы живем? ....
Замешкавшись, немец ответил:
- Вы где-то на миллиард долларов построили атомную могучую подлодку "Курск". И она утонула.... И с ней погибло 118 человек... А мы в конце 90-х в несколько раз дешевле построили возле Дрездена завод Фольксваген.
Там 7000 рабочих мест. Они делают по 1000 автомобилей Фольксваген Гольф в день. Может поэтому....
Как говорится, добавить нечего.... Только задуматься!

Байка Игоря Губермана:
Один мой товарищ из Ташкента рассказывал мне, что рядом с ним на окраине жила такая еврейская семья - в общем, её Бабель должен был бы описывать. Отец - огромный, как ломовой извозчик, и три сына, таких же огромных. Они работали на мясной фабрике. Жили по очень жёсткому расписанию: вставали в 4 утра, выпивали по стакану водки и шли на забой скота. Один из сыновей женился, и маленькая жена, обожавшая своего мужа, из такой интеллигентной семьи, однажды спросила - даже не мужа, его она побоялась спросить, нравы были очень патриархальные - она спросила у своей свекрови: "Мама, а почему Боря с утра выпивает стакан водки, а не чашку кофе с булочкой?" Мать очень обрадовалась, ей это просто не приходило в голову, и сказала: "Борух, а чего ты, действительно, как я не знаю кто, с утра пьёшь стакан водки, а не выпиваешь кофе с булочкаой?!" Сын ей ответил: "Мама, ну кто же натощак осилит кофе с булочкой?!"

Когда-то давным-давно неподалёку от нашего дома был магазин "Мебель". Во времена тотального дефицита любой привоз товара вызывал ажиотаж у местных жителей, желающих разжиться парой табуреток. Новость разлеталась со скоростью пули, очередь занимали с вечера, дежурили, отмечались, устраивали переклички. Часто толком даже не зная, что за товар привезли, и нужен ли им этот тот товар.
Вот так однажды мои родители и стали счастливыми обладателями импортного кухонного гарнитура "Машенька", производства, если не ошибаюсь, Чехословакии. Радости от покупки не мог омрачить даже тот факт, что ставить новый гарнитур было совершенно некуда. Не беда, не нужен сегодня, пригодится завтра. И гарнитур был оставлен до лучших времён.
На днях, помогая отцу разбирать вещи в сарае, я в очередной раз наткнулся на этот новенький, в упаковке, предмет мебели. Производства страны, которой давно нет на карте..
- Отец, ты бы выкинул его что ли, или отдал кому.
- Да сейчас! Тебе не нужен - внукам пригодится! - сказал отец, и хлопнул у меня перед носом дверью сарая.

Бабушка внучке пяти лет:
- Я тебе конфету, конечно, дам. Только если будешь есть много конфет, будешь толстая, тебя мальчики любить не будут и на тебе не женятся.
Внучка начинает плакать.
- Ну, чего плачешь?
- А значит дедушка тебя не любит!

На работе небольшой аврал, взял несколько документов для заполнения дома. Сижу в воскресенье, работаю дома, смотрю на часы на мониторе - 17:05, и думаю: пора домой собираться.

Вспомнил, как музыкальная перверсия однажды со мной приключилась.

Поехал я как-то в Тверь несколько лет назад, а CD с музыкой захватить в машину впопыхах забыл. Радио слушали, а тогда все радиостанции порвало хитом Натали "Боже, какой мужчина!", в горячей ротации он был везде.

"Наше радио" на отдалении от Москвы перестало ловить, кручу настройку.
А там отовсюду "- Я хочу от тебя сына и дочку и точка".

Ехали мы с подругой, а я с недосыпа всё думал, какого же это точка хочет певица Натали.
Сначала меня тянуло блевать, потом подруга вдруг спрашивает:

- у тебя передоз от этой музыки?
- а что такое?
- да просто ты подпеваешь!

О боже...

Не уверен, что смешно, но во всяком случае оригинально. Мой друг, после окончания мединститута был распределен в сельскую больницу. Село не город, там многое по другому. В его дежурство привозят пожилого мужика, которому на свадьбе, во время драки его старший брат одним ударов выбил глаз. Этот глаз болтается на ниточке, но пострадавшему все до одного места. Он громко поет, матерится и утешает брата, который частично протрезвев сидит рядом и пытается заплакать. Оба брата здоровенные мужики, с пудовыми кулаками. При виде доктора, потерпевший начинает выражать радость: Хорошо что мужик, а то кругом одни бабы. Когда ему объясняют, что глаз обратно не вставишь, придется удалять, он выдвигает условие: Пока не поклянешься, что сразу после операции втроем не сядем отметить это дело, я не согласен. Врач клянется. Операция проходит успешно. Отвозят в палату спать под наркозом. Утром на обходе оперированный сидит на кровати с довольным видом, в коридоре брат с мешком, в котором звякают бутылки. Никого ни к чему не привлекли, не было таких показаний. Врач вскоре стал крестным внука недавнего потерпевшего.

Недавно был на встрече однокашников. Хорошо посидели, многое вспомнили. У всех все неплохо, никто особо не жалуется. Многие женились, и не по одному разу. Ближе к концу мероприятия, один из наших, выходец из сибирской глубинки, чувствуя желание заснуть, вызвал по телефону жену, чтоб его забрала на своей машине. Надо отдать должное она приехала и оказалась красивой еврейкой, что было видно и по ее внешности и по имени. Отработанными движениями, она одела мужа, и под одобрительные возгласы друзей и с их помощью погрузила в машину и увезла. В ходе возникшего обсуждения о том, какие же бывают хорошие жены, кто-то заметил: Ну почему же мы, русские, так стремимся сделать из жены еврейки транспортное средство.

В Москве жил еврей по фамилии Медвецкий. Жил себе тихо, имел двух дочерей, хорошо успевавших в гимназии. Он был портным, то есть ремесленником. Ремесленники, приписанные к определенному цеху, имели право жить в «белокаменной» как с любовью называли Москву. Медвецкий был не Б-г весть, каким портным, зрение у него было слабое, да и заказов, по-видимому, имел немного. На какие же в таком случае деньги он содержал дом из шести комнат, в котором стоял дорогой рояль, на полу лежали богатые ковры и который украшали картины и мягкая мебель?

Портняжничество для Медвецкого было стороннее занятие, не более чем скучная обязанность. Настоящий его заработок, которым оплачивались картины, мебель, рояль и т.д., заключался в том, что он постоянно проходил обряд крещения. Что сия странная вещь означает?

Когда, например, какому-нибудь Рабиновичу из Минска очень нужно было приехать и остаться жить в Москве, он связывался с Медвецким. Так, мол, и так, пан Медвецкий, я хотел бы стать христианином, то есть хотеть-то я не хочу, но должен… На это Медвецкий спрашивал его в письме: каким именно христианином хотите вы стать, господин Рабинович? Если православным, вам это будет стоить 600 рублей, католиком – 400, лютеранином – сотенная. После того, как – в зависимости от желания клиента и необходимой суммы – утрясалась форма христианства, Рабинович высылал свои документы Медвецкому в Москву. С момента их получения Медвецкий переставал быть Медвецким и становился Рабиновичем. Новый Рабинович отправлялся к русскому попу (если 600 рублей) или к католическому ксендзу (если только 400), и поп или ксендз учили с ним катехизис. Медвецкий-Рабинович делал вид, что всё, чему его учат, он слышит в первый раз – ну, а как же иначе?

После того как катехизис был усвоен, Медвецкий держал путь в церковь или костел и проходил обряд крещения. Затем он отсылал документы назад в Минск с новоприобретенным добавлением касательно вероисповедания. Несколькими днями позже в Москву являлся подлинный господин Рабинович, полноправный христианин… Там его уже никто не трогал.

Так было с Рабиновичем из Минска, с Левиным из Одессы, с Розенблюмом из Пинска… У Медвецкого была довольно обширная клиентура: один рекомендовал его другому… Испытывал ли Медвецкий раскаяние? Мучила ли его совесть? Но разве он сам проходил обряд крещения? Это же были Рабинович, Левин или Розенблюм, а не он! Он, Медвецкий, остался евреем, а христианами стали они, эти паскудные выкресты, чтоб им тошно было! Ну а как чувствовали себя Рабинович или Левин? А что, собственно, они должны были чувствовать? Разве они ходили к попу? Они не учили катехизис и никогда в жизни не были в церкви. Всё делал этот паскудник из Москвы – Медвецкий, чтоб ему тошно было, этот еврей, продавший свою душу!..

Рассказывают, что сорок два раза принимал Медвецкий христианство в его различных формах в зависимости от пожеланий клиентов. Две его еврейские дочери уже окончили гимназию и стали невестами. Жена ездила в Карлсбад «на воды». В его доме вместо одной служанки были уже две. А Медвецкий продолжал креститься и, само собой разумеется, оставался при этом евреем.

И так как он продолжал оставаться евреем, то в нем постепенно росло чувство, что в его швейном цеху начались трудности. Генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, дядя царя, проводил в цехах «чистку», чтобы избавиться от евреев.

В одно прекрасное утро (хотя для Берко Медвецкого прекрасным его никак не назовешь) пристав сказал, что он должен покинуть Москву, город «сорока сороков», как его величали в народе.

- Мне конец, - пробормотал убитый горем Медвецкий. – Куда я денусь? Зачем мне покидать?

- Послушай меня, Берко, - приставу захотелось ему помочь, - на моем участке проживает некто Рабинович из Минска. Он христианин, православный, и я его не трогаю. Почему бы тебе не сделать то же самое?

- Рабинович? Я его хорошо знаю! – не сдержался Медвецкий. – Продажная душа, он никогда не уважал свой народ, свою религию! Он может креститься, если хочет, а я - никогда! Нет, господин пристав, только не я, Берко Медвецкий!

И сколько пристав ни убеждал его, Медвецкий стоял на своем: он еврей и евреем останется, и нет такой силы в мире, которая могла бы его заставить отступить.

Кончилось тем, что Медвецкому пришлось оставить Москву, «город сорока сороков», оставить свой уютный дом с шестью комнатами и роялем – всё, что он мог иметь только здесь и ни в каком другом месте.

Осип Дымов (Осип Исидорович Перельман, 1878–1959) «То, что я помню»