Ариадна Эфрон в письме Валентину Фёдоровичу Булгакову, секретарю Льва Толстого:
"Когда-то меня "гнали этапом" с Крайнего Севера в Мордовию - шла война, было голодно и страшно, долгие, дальние этапы грозили смертью. По дороге завезли меня в какой-то лагерь на несколько дней - менялся конвой. Отправили полы мыть в столовой; стояла зима, на чёрном полу вода замерзала, сил не было. А дело было ночью - мою, мою, тру, тру, вошёл какой-то человек, тоже заключённый, спросил меня, откуда я, куда, есть ли у меня деньги, продукты на такой долгий и страшный путь? Ушёл, потом вернулся, принёс подушечку-думку, мешочек сахару и 300 рублей денег - большая сумма для заключённого!
Даёт это всё мне - чужой человек чужому человеку... Я спрашиваю - как его имя? Мол, приехав на место, напишу мужу, он вернёт Вам долг. А человек этот - высокий, худощавый, с живыми весёлыми глазами отвечает: "Моё имя Вы всё равно забудете за долгую дорогу. Но если и не забудете и мужу напишете, и он мне “вернёт долг”, то денежный перевод меня не застанет, сегодня мы здесь, а завтра там - бесполезно всё это". "Но как же, - говорю я, - но кому же вернуть - я не могу так просто взять?" - "Когда у Вас будет возможность, - отвечает он, - “верните” тому, кто будет так же нуждаться, как Вы сейчас. А тот в свою очередь “вернёт” совсем другому, а тот — третьему... На том и стоим, милая девушка, так и живём!" Он поцеловал мне руку и ушёл - навсегда.
Не знаю до сих пор, кто он, как его зовут, но долг этот отдавала десятки и сотни раз и буду отдавать, сколько жива буду. "Думка" его цела у меня и по сей день, а тот сахар и те деньги спасали мне жизнь в течение почти трёхмесячного "этапа".
НОС
Человек так слаб, обидчив и нежен, что зависит от всего на свете, даже от того, от чего зависеть, казалось бы, ну никак не может.
Василич – древний старик из нашего дома, рассказал мне свою маленькую историю в которой, как в хорошем романе есть все: жизнь, смерть, судьба, мудрость, глупость, гордыня, даже любовь поместилась…
Когда-то давным-давно, Василич жил в старинном доме на Садовом кольце, Единственная дочка выросла, вышла замуж за своего друга детства и переехала к мужу. В соседний подъезд того же дома.
Однажды Василич выпил, захмелел и зачем-то позвонил дочери, ее дома не было, трубку взял зять.
Слово за слово и тесть на ровном месте стал слегка выпендриваться (понесло по пьяни):
- Ты такой зять, что с тебя нехрен и взять. Голодранец и приспособленец, женился на нашей дочери, чтобы нашего добра поиметь…
- Минуточку. Это с какого ракурса я голодранец и в какие такие моменты – приспособленец? И что я с вас поимел? Это вы от меня поимели - дочку из дома ко мне сплавили.
Тесть от такого ответа очутился в легком тупичке, но сдаваться не желал. Кряхтел, пыхтел, наконец придумал дерзкий ответ и сказал:
- Зятек дорогой, а я тебе скажу, что ты от меня поимел. Месяц назад ты взял у меня электродрель и с концами. А дрель, между прочим, новая и денег стоит… Что, съел? Заткнулся? Нечем крыть?
Зять психанул, бросил трубку, схватил дрель, и как был в рваных пижамных штанах, так и побежал на улицу, только плащ на себя накинул.
Выскочил он на улицу, придерживая за пазухой рукоятку дрели и уж было направился к подъезду тестя, как вдруг, откуда ни возьмись, на бедного парня набросились двое хорошо одетых мужчин, схватили за руки и сходу повалили беднягу лицом в холодный тротуар.
Нос не выдержал неожиданной встречи с тротуаром и сломался.
И в этот самый момент по Садовому кольцу с ветерком промчалась Индира Ганди…
Зять со сломанным носом смертельно обиделся: на Индиру, на тестя, на эту паршивую дрель, (которая так и не заработала после жестокого падения) ну и вообще – на весь мир.
С тестем, так и вообще, с тех пор не разговаривал и не здоровался, даже детей к нему не пускал.
Эта глупая ссора тяготила всю семью. Теща с женой все время пытались как-то примирить спорщиков, но челночная дипломатия так ни к чему и не привела, она каждый раз натыкалась на трупы зятя и мужа…
Прошло немало напряженных лет и всем уже стало окончательно ясно, что та глупая ссора продлится до конца жизни, до самого кладбища, упертых мужиков могла примирить только могила.
Так в общем-то и вышло…
В один прекрасный вечер в дверь позвонили, тесть открыл дверь – на пороге стоял грустный зять, он вытащил из-за пазухи бутылку водки и сказал:
- Василич, с этого дня, за мой сломанный нос мы с Индирой Ганди в расчете, ее сегодня застрелили.
Давай, что ли, выпьем, помянем…
Навеяно историей №1485415
Меня тоже решили помучить музыкой. Дед что-то там немного умел на баяне (дед - отдельный рассказ. Нет, повесть... но я ее так никогда, наверное, и не напишу), вот и решили, что было бы неплохо и меня чему научить, тем более что инструмент имелся. Нашли где-то знакомого преподавателя (за малостью лет - примерно, 7-8, о его личности ничего сказать не могу. Помню только, что он все мои неудачи объяснял плохим инструментом и предлагал купить у него баян самого Страдивари. Спасло то, что лишних денег в семье не водилось, хватало только на эти уроки).
Препод не мучил меня всеми обязательными сольфеджио и вокалом (думаю, если бы попробовал - то и история эта закончилась бы раньше), и мы с ним в бодром темпе, не больше чем за месяц, разучили какую-то несложную, нот на 15 песенку. Вторая не шла никак (кстати, я как-то решил схимичить, и сыграл ему первую мелодию, но когда он скривился, я понял, что мой секрет раскрыт, только никак не мог понять - как?! решил, что я сыграл слишком уверенно, вот он и понял).
Вобщем, не знаю, вернул ли он деньги или отказался от меня просто так, но мои мучения закончились.
И только потом, по прошествии лет, я с изумлением узнал, что, оказывается, музыканты как-то эти звуки различают, а не просто запоминают, как это делал я, последовательность - правой рукой от этой кнопки ряд влево и две вниз, а левой - вот эта кнопка с дырочкой, потом правой вверх три кнопки, а левой сдвинуться влево на одну и на одну вниз...
Не знаю, может, именно эта тренировка и обеспечила мне неплохую память на цифры - например, некоторые телефоны тридцатилетней давности могу вспомнить - в отличие от имени-отчества того, кому он принадлежал, не говоря уж о лицах, которые я обычно забываю, просто отвернувшись.
Банальная мысль, что места безмятежные, расслабленные, обсыпанные белыми пляжами, нередко и совсем не так давно были по уши в крoвищe, и никто не знал там слова «баунти», и все работали тяжело и жарко и только успевали уворачиваться от великих народов, пинающих друг другу, как футбольный мячик, их маленькие острова и их малостоящие aзиaтскиe жизни. Иногда я думаю, что в отпуске историей страны лучше не интересоваться.
Раньше про Албанию рассказывали с ужасом. Где-то там, в горах, прячется страна-затворник, и нищие крестьяне, не ведающие электричества, уныло ковыряют землю на осликах и волах. На самом деле этот затворник всем и всегда был позарез необходим. И грекам, и римлянам, и вандалам, и болгарам, и туркам, и сербам, и итальянцам, и немцам, всем. Маленькая страна с выходом на Адриатику и Ионическое море - это вам не кусок хмурой тундры. Как мы поняли из отрывочных и поверхностных сведений, на момент окончания Второй Мировой, пережив последовательно несколько оккупаций, албанцы были обреченно бедными аграриями, безграмотными на 98 процентов. И на этом фоне к власти пришли коммунисты. Сами пришли, в отличие от соседей, без братской помощи, своими силами справились, своими домашними пассионариями обошлись, добровольно и с песней, по принципу «хуже уже быть не может».
Тут можно было бы написать, что дальше все было предсказуемо, но кто в самом жутком помутнении разума может предсказать страну-концлагерь, тридцать седьмой год длиной в сорок четыре, добровольную изоляцию от всего мира, где даже Советский Союз и Китай - это прeдaтeли, приспешники Запада, вpaги, растоптавшие идеалы сталинизма? Больше, больше aдa, «уголовные статьи должны быть жестче и строже сталинских», оборвем все связи, нароем инфернальное количество бункеров по всей стране, чтобы торчал такой в каждом дворе, чтобы страх и паранойя подмешивались в чай; репрессии пятидесятых, репрессии шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых, этнические чистки по принципу борьбы с партизанами - рот открыл один, а мы пoкapaeм всю область, будем силкoм paзъeдинять ceмьи, вышлeм их в труднодоступные районы, чтобы пoлзaли там от дома до поля под надзором полиции. Казалось бы, куда ж высылать-то, страна с гулькин нос. Ничего, выкрутились, нашли места. Тайная полиция в каждом окне, и от этой жути ты уже готов донести сам на себя. Ждали нaпaдeния вpaгoв-югocлaвoв, голодали, боялись, умиpaли, пытaли друг друга, сходили с ума. Только по официальным данным репрессиям подверглась треть страны. Объявив первое в Европе атеистическое государство, взopвaли цepкви, взopвaли мeчeти, верить запретили, за крeщeниe kaзнили. Едешь сегодня по деревням и думаешь, что ведь пейзажи кажутся такими близкими, итальянскими, но что-то все равно не то. А церквей нет. Ни в одной деревне не торчат ни шпили, ни минареты, только в больших городах строят их заново - новые и глянцевые.
Машина, рояль, магнитофон не просто были недоступны, а запрещены. И ясно, что их всё равно было ни купить, ни достать, но даже свались они с неба, владеть «буржуйским» считалось преступлением, и аскетизм вынужденный умножался на насаждаемый.
А потом рабочие, чьи условия труда в статьях про Албанию сейчас называют «диккенсовскими», с диким остервенением лoмaли, кpyшили, жгли, рвaли и кpoмcaли все памятники Энверу Ходже, все его портреты, книги, его изречения, высеченные на камне, его цитаты на красных тряпках, натянутых над сценами в дворцах культуры. От этих дворцов сейчас тоже торчат одни остовы. Иногда попадается по дороге такое страшное: полуразрушенные колонны, кривой фасад, куски гипсовых пионеров с ржавыми горнами, призрак сталинской городской архитектуры, останки социалистической жути.
А потом к ним пришли девяностые и они все чуть не умepли. Деньги одномоментно исчезли. Ни пенсий, ни накоплений, ни еды, ни работы. Армия и полиция разбежались. Из тюрем ушла охрана, открыв двери, и арестанты однажды утром обнаружили, что они больше никого не интересуют. Орды мафиозных группировок рвaли остатки страны между собой. Молодые люди бросились прочь, и это самый тяжелый и непоправимый урон, который был нанесен Албании. Немецкий обозреватель в докладе CDU употребил ветхозаветное слово Exodus, «a tremendous loss», сказал он. Бежали подросшие дети, одни, без родителей. Я вообще не могу себе этого представить. Это как?? «Мы с папой не можем, бабушка и дедушка больны, мы их не бросим, беги один, ты уже почти взрослый мальчик, тебе повезет.» Так? В страну вошли итальянские войска, они не могли и не пытались навести порядок, они просто охраняли грузовики с гуманитарной едой.
У нас говорят “there is no business like show business”. Но я бы сказала то же самое про туризм.
Вдруг в какой-то момент выяснилось, что весь этот ад происходит в совершенно райских декорациях - длинные изящные галечные пляжи, теплое-теплое море со всеми подходящими сюда идеальными цветовыми эпитетами - и темно-голубое, и светло-зеленое, и лазурное, и изумрудное, и бирюзовое, и какое угодно, и вода такая чистая, как бывает только на островах, и дивный климат, полугреческий, полуитальянский. Оказывается, не нужно пахать на волах, вот же он, Клондайк, лежит под ногами, и потянулись туристы, и запрыгали по склонам белые отели, их широкие длинные балконы напоминают по форме волны, спускаются ступенчато, красиво, никаких больше коробок и прямых углов, изыск, мягкость линий, открыточный и манящий курортный дизайн, и вдоль каждого белая лестница, и над ней цветы, и кругом цветы, и на каждый этаж можно попасть с улицы, как часто строят на побережьях. Террасы, завтраки на море, кофе, ступеньки прямо на пляж, зонтики, и вдоль берега вся кухня итальянская, и на гриле дымятся осьминоги и кальмары, и официанты носятся с ведерками и бокалами, а чуть уедешь вглубь - на вертелах крутятся бараны целиком, пекутся слоеные пироги и албанский сыр, и везде хорошее вино, и улыбки, и радостная доброжелательность удивленной свалившимся счастьем и еще не перекормленной туристами страны.
Народу в сентябре совсем мало, пляжи тихие, а бархатный сезон по-настоящему бархатный, не только по календарю, как в Испании, когда что август, что сентябрь - здравствуй, сковородка раскаленная. Жары нет, а море теплое, почти тропическое. В предпоследний день после обеда вдруг полил дождина, загоральщики разбежались, наши дети уползли в отель, и на всем длинном берегу остались только мы, сидящие в бурлящей воде, как в теплой ванне, ошалевшие от блаженства, а еще два грустных бармена, которые не смогли бросить нас на произвол стихии, без внимания, заботы, тепла, любви и мохито.
Смотришь на это и думаешь, что море лечит шрамы любого масштаба. Еще немного, и всё затянется, забудется, и будет тут маленький тихий филиал рая, весь из волн, пляжных зонтиков, белых платьев и бугенвиллей.
Lisa Sallier